Все предусмотрел… Даже не заставил в номере сидеть, чтобы передать квитанцию…
Но “Евгения Ильинична”… Откуда откопали? И зачем?
А! Это просто Катюха по запарке назвала мое студенческое имя. Шик был такой — по имени-отчеству друг к другу обращаться.
Не все ворчать, надо и помолчать…
Одернув себя, Анжела пытается сообразить, как лучше всего воспользоваться нечаянно привалившим куском свободы. Дисциплинированно засесть за работу? Но впереди же сутки в поезде. Там и делать больше нечего…
Пойду-ка на улицу… Солнце приглашает… Похожу, сколько смогу… Отвоюю у Тапира Париж. Чтобы в темечко потом не било: тут мы с ним гуляли, тут обедали, сюда в гости ездили… Горькая приправа. Отрава.
Мой теперь город! Мой!
Жаль, что нездорова — в “Оранжери” бы подпитаться импрессионизмом, но для того, чтобы получать психологические дивиденды от настоящего искусств, нужно вложить хоть немного первоначальных средств… Окупается сторицей. Однако свежие силы сперва нужны, чтобы въехать, проникнуться…
Тапир никогда не ходил с ней в музеи. Скучно ему там — картины-то не продаются. Вот “Кристи” или “Сотбис” — туда он отправляется с удовольствием. Предвкушает торги. Азарт разумного вложения денег — это ему знакомо. Выбивается в лидеры потребления…
Не хочу больше жить по-ихнему! По работе приходится крутиться в этом сволочном мире, но ведь даже среди фашистов можно быть интеллигентным Штирлицем. Он по большому счету главнее всех мюллеров. И я тут разведчица, лазутчица. Благородство моя главная военная тайна.
Минут тридцать уходит на составление маршрута. Интернет помогает.
В туалет на дорожку и в путь… “В путь” задерживается: желудок поднимает небольшое, быстро прекращающееся восстание. Но в результате возникает проблема, трудно разрешимая в пятизвездочном отеле: здесь рядом с унитазом не ставят ершиков. Предполагается, что прислуга уберет. А что делать, если стыдно оставлять брызги на белейших, чистейших стенках фаянсового сосуда? Еще бывает, что горничные чистят его зубными щетками… Свой дорожный ершик Анжела в этот раз с собой не взяла: пребывание в гостинице не планировалось, а у Тапира они есть в каждом из трех туалетов. Так, где-то тут был карандаш… Анжела наматывает шматок трехслойной в цветочек бумаги на длинный стержень и делается на минуту “туалетным работником”, — из какого, кстати, фильма это выражение?
…Вечером, когда консьерж извещает Анжелу, что за ней приехали, ее состояние описывается формулой “усталая, но довольная”.
Стольким понаслаждалась! Заглянула в Лувр на свидание со своим собственным портретом кисти Жака Луи Давида. Жюли — Анжела… Даже имена у нас похожие. Если есть прошлая жизнь, то моя — точно была в теле мадам Рекамье. Смотришь на нее, босоногую, возлежащую на козетке, и уходит вся налипшая хренотень… К себе возвращаешься…
Чтобы сохранить наподольше эту ясность, пошла к выходу из музея, но по дороге взгляд зацепился за мужской портрет. Сперва заметила нижнюю часть картины: тонкие сильные пальцы, правая кисть покоится на лучевой кости левой руки… Глеб точно так же складывает руки… Жестикуляция, выдающая внутреннее состояние человека, — у него на минимуме. И лицо… Чуть удлиненный подбородок, изогнутая тонкая верхняя губа и припухшая нижняя, глубоко посаженные глаза… Издалека видишь только черноту. Подойду поближе, загляну в зрачки… Вылитый Глеб, но какой-то инфернальный… Автор — Франческо Франчабиджо, 1482 — 1525. Сорок три года прожил — столько, сколько сейчас Глебу…
Не хватало еще темного предчувствия! Усилием воли не прогнать… Силы нет. Но ходьба помогает. Прошлась по трем из восьми Больших бульваров. Не торопясь, с остановками. Развеяла негатив.
Наконец-то поглазела на дом тридцать два по бульвару Мадлен — там был салон мадам Рекамье. Когда-нибудь и у меня будет настоящий, престижный салон…
На бульваре имени монашек, которые носили коричневые хитоны с капюшонами, рассмотрела четырехэтажный дом номер тридцать пять. Модерн, который легко распознается и никогда не повторяется. А чтобы никто мимо не прошел, владелец двух верхних этажей фотограф Надар велел выкрасить оконные рамы в ярко-красный цвет, который со временем, конечно, потемнел и стал цветом бордо. Стоя на этом самом балконе в 1873 году Клод Моне написал свой знаменитый “Бульвар Капуцинок”. Через год, как раз в апреле тут в ателье открылась первая выставка импрессионистов. Картины Моне обозвали тогда обычной мазней.
На Итальянском бульваре успешно сопротивилась желанию заглянуть в бутики — жалко стало тратить на покупки и так невеликие силенки. Только полизала витрины, как говорят французы. И постаралась побыстрее заживить след в душе, оставленный единственным разом, когда Тапир предложил ей выбрать подарок в здешнем “Берберри”. “Тебе, дорогая, понадобится тренч и куртка, когда поедем в Англию”. Понравившийся плащ стоил столько… Она поскромничала и взяла только коричневую куртку с клетчатым нутром. Шофер Тапира потом заехал и оплатил обновку. Давно, давно это было…
Нагуляла аппетит. Ланч съела в легендарной “Ротонде”… Пришла в три часа. Поздновато для ланча по французским меркам, поэтому устриц уже не давали, но отлично подкрепило и взбодрило обжигающее эскарго под холодное белое. Правда, словно Тапир подмигнул, когда наткнулась в меню на Сант-Эмийонское “Шато ланжелюс” удачного 2005 года, которое он выбрал в первое свидание. Но не бери его — и никаких воспоминаний…
За одну прогулку очистила голову от неприятных, унизительных мыслей…
— Как вам повезло, Евгения Ильинична! — поддерживая Анжелу за локоть, быковатый коротко стриженный парень ведет ее к… черному джипу с тонированными стеклами.
Она приостанавливается, чтобы рассмотреть номер машины. Та самая… Так это он за ней присматривал, он ее спас? То есть это Катюхиных рук дело? Откуда она взяла, что меня надо охранять? Разве мне кто-то угрожает?!
— Европейцы еще несколько дней будут перестраховываться… — не обращая внимания на оторопь Анжелы, продолжает приятный баритон.
Говорливый охранник… Обычно Анжела сопротивляется панибратству прислуги: нельзя допускать, чтобы плебс считал тебя ровней. Но сейчас простоватый треп как бы сигнализирует, что ничего страшного не будет. Не надо бояться… Успокаивает же, когда врач говорит с больным о пустяках — значит, ужасный диагноз не подтвердился…
— Пепел от вулкана им, видите ли, мешает! Накаркают настоящую беду, помяните мое слово. Все это придумали, чтобы нажиться на наземном транспорте. Самолеты не летают, так цены на поезда и автобусы взлетели…
47. Глеб
Вовремя смылся, можно сказать, по-английски, убеждает себя Глеб, выходя из Макдоналдса. Поел сытно, выяснил, что хотел, глупость не сделал… А задержись я еще — от девицы вообще бы не отделаться.
Ада… Адская какая-то прилипчивость…
Может, и прилепиться разок? Посмотреть-потрогать, что там у нее и как? Рост хороший, темноволосая… На фоне всеобщего блондинства даже пикантно.
Нет! Пока лучше не рисковать! Запишет еще украдкой встречу на мобильник свой навороченный… Или Анжеле проболтается…
Женская мстительность так изобретательна! Действуют они хладнокровнее мужчин… И мотивы… Какими бы ни были причины, толкнувшие женщину на нарушение закона, практически всегда — на заднем или на переднем плане — стоит фигура мужчины: одна из-за мужа села, другая пострадала за любовь… Даже избавляясь от ребенка, женщина идет на жестокость чаще всего из-за мужчины.
Ну, я-то предупрежден! Не был и не буду ни объектом, ни субъектом женской мести! Анжела в этом смысле абсолютно безопасна.
Чтобы осмыслить чаемую безвредность Анжелы, Глеб замедляется, высматривает место и встает справа на одну из четырех свободных ступенек длинного эскалатора “Электрозаводской”. Парень, спускавшийся вслед за ним, проходит мимо и тоже пытается остановиться. Для этого ему приходится под ворчание втиснуться между двумя тетками с клетчатыми баулами. Как в сэндвиче: сверху пухлая булочка и снизу, а он, тонкая такая котлета, — между. Странно, что это ему так приспичило именно туда встать?
По инерции Глеб быстро додумывает насчет Анжелы: если ее не дергать без внятной ей мотивировки, ни к чему не принуждать, то безопасность гарантирована. Пусть не стопроцентная, но достаточная для того, чтобы отношения были комфортными.
Мечтал бы и дальше про Анжелу, перебирал бы ласкающие картинки встреч, но подсознание уже бьет тревогу…
